— Он не добрый, а добродушный. Водевильные дядюшки, вроде твоего отца, с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосольные и чудаковатые, когда-то умиляли меня и смешили и в повестях, и в водевилях, и в жизни, теперь же они мне противны. Это эгоисты до мозга костей. Противнее всего мне их сытость и этот желудочный, чисто бычий или кабаний оптимизм.
— Это пытка, — проговорила она, и по ее голосу видно было, что она уже крайне утомлена и что ей тяжело говорить. — С самой зимы ни одной покойной минуты... Ведь это ужасно, боже мой! Я страдаю...
— Да, конечно, я — Ирод, а ты и твой папенька — египетские младенцы. Конечно!

Как оказывается, вас таких на многие года отвешено..
Будь ты проклят, старый мудак, я из-за тебя лишился ребёнка.
И тебе привет, жёнушка дорогая. Это теперь Твой ребёнок.